«Нужно научиться любить их настоящих». История Аллы
Меня зовут Алла, мне сорок семь лет. У меня большая семья — муж и восемь детей, мы живём в Балашихе. Четверо кровных: старшим уже двадцать пять и двадцать лет, от двадцатилетней дочери есть внук. Ещё две девочки — восьми и семи лет. И четверо приёмных: Соне десять, Егору шесть, Дарине семь и Милене четыре года.
К решению взять приёмных детей нас подтолкнула трагедия. Погибли наши близкие друзья, и мы хотели взять под опеку их детей, но нашлись другие родственники. А мысль уже не отпускала. Мы с мужем поняли, что можем помочь другим детям, которым не хватает семьи. Так мы пришли в Школу приёмных родителей фонда «Дорога жизни».
Честно говоря, брать детей с особенностями мы изначально не планировали. Я была не готова. Но потом увидели в базе анкеты трёхлетнего Егора и шестилетней Сони из Кемеровской области и поняли — это наши дети. После этого я устроилась на работу в детский дом, чтобы быть ближе к тем, кому нужна помощь. Оттуда мы с мужем забрали ещё двух сестёр — пятилетнюю Дарину и двухлетнюю Милену.
Нам говорили, что у детей первая и вторая группы здоровья. У Дарины никаких проблем нет, а вот у других детей диагнозы начали проявляться уже дома, спустя примерно год. Соне поставили умственную отсталость в лёгкой степени. С Егором история ещё не завершена, но есть предпосылки ментального расстройства. У младшей, Милены, похоже, фетальный алкогольный синдром — есть и стигмы, и отставание в развитии. Мы стараемся это компенсировать. Посещали психолога, реабилитационные занятия. А ещё Милена тянется за остальными детьми в семье, и, хотя есть трудности с учёбой, она старается, подражает старшим детям.
Самым важным для нас стала Школа приёмных родителей. Для меня, многодетной мамы с медицинским образованием, было неожиданностью, насколько информация оттуда расходилась с моим прежним опытом. Меня учили не «воспитывать», меня учили понимать детей, переживших утрату. Нам рассказали, что сексуализированное поведение, агрессия, страхи, воровство — это не «плохой характер» и не обязательно психиатрический диагноз. Это язык боли, на котором говорит ребёнок, переживший утрату. Без этого знания я бы, возможно, сдалась. Помню, нас попросили нарисовать образ будущего ребёнка, а потом разорвать рисунок. Куратор сказала: «Они никогда не будут такими, как вы их представляете. Они другие. Нужно научиться любить их настоящих». Это был болезненный, но самый важный урок.
Поэтому, когда в первый месяц было невыносимо тяжело, я вспоминала эти слова. Егор сидел молча, отказывался от еды, заходился в истерике от звука льющейся воды, боялся принимать ванну. Мы не знаем точно почему, но у меня есть предположение, что Егор переживал раньше опыт жестокого обращения. Соня незаметно брала чужие вещи. Я звонила куратору и плакала: «Ничего не получается!» Мне отвечали: «Подожди. Дай им время». И мы ждали.
Самым сложным стало принять, что диагнозы — это надолго, а иногда и навсегда. Фетальный алкогольный синдром, например, — это не болезнь, которую можно вылечить. Это особый путь, требующий бесконечного терпения. Когда нам начали ставить диагнозы, для всей семьи это был шок, принять это очень сложно. Но мы как-то смирились и стали с этим жить. Пока справляемся.
Справиться помогают чёткий режим и обязанности, распределённые на всех. Кто-то накрывает на стол, кто-то загружает посудомойку, каждый убирает свою зону. Дети сами всё делают. А ещё меня поддерживает общение с другими приёмными семьями. Это бесценно — знать, что ты не один, что твои чувства и трудности понятны без слов, что можно просто выговориться и получить совет от тех, кто в теме.
Общество не всегда понимает. Видя столько детей, люди думают: «Зачем? У тебя же есть свои!» Были и обвинения, что мы «обогащаемся». У нас простая опека, выплаты небольшие, их не хватает, чтобы целиком покрыть все расходы на хорошее питание, одежду, специалистов. Бывали и конфликты в саду, когда проявлялось проблемное поведение, связанное с травмой сиротства. Я чувствую, что со мной иногда разговаривают как с человеком второго сорта. Но я держу оборону. Я ничего плохого не делаю, с гордо поднятой головой защищаю свою семью. Я — львица.
Женщинам, которые думают об усыновлении ребёнка с особенностями, я хочу сказать честно: это колоссальный труд. Прежде всего это принятие: принять ребёнка таким, какой он есть, и принять себя. Ты смотришь на ребёнка, внешне он такой же, как все, и чего-то ждёшь. А потом понимаешь, что у него есть предел в зависимости от особенностей его здоровья. Соне десять лет, а её уровень — подготовительная группа детского сада. Самое тяжёлое — принять это. Ничего не требовать, когда окружающие не понимают и осуждают. Это надо прочувствовать.
Прежде чем решиться, хорошо оцените свои ресурсы. Жизнь перевернётся. Будут откаты назад, злость на себя, долгая адаптация. Через это проходят все. Но, пройдя этот путь, ломая себя, ты даёшь детям шанс на хорошую жизнь. Это того стоит.
Я всё равно не представляю своей жизни без детей и черпаю силы в их успехах и достижениях. Моя старшая дочь — спортсменка, занимается фигурным катанием, и мы всех детей «поставили» на коньки, они ходят на занятия вместе с ней. Пусть это и не профессиональный спорт, но приятно смотреть на то, как у них получается. Мы любим вместе гулять, ходим в театры. Конечно, всегда хочется большего, но моральные и материальные ресурсы ограничены, и мы не жалуемся.
О будущем я стараюсь не задумываться. С кровными детьми я вижу потенциал. Здесь же строить планы тяжело. Мы живём сегодняшним днём. То, что нам дано, — с этим и работаем.
Что помогает не сдаваться? Маленькие победы. Радость — в мелочах, в новых умениях детей, которые для нас огромный прогресс. Видеть, как они открывают для себя мир, как в их глазах появляется доверие и тепло — ради этого всё. И слова моих взрослых детей, которые сказали когда-то: «Мама, мы справимся». Они стали нашей главной опорой. Когда чувствуешь, что твоя семья — это команда, появляются силы идти дальше, даже в самые трудные дни.
Полную версию материала можно прочитать на сайте издания «Горящая изба»
Автор: Полина Гаранкина
Фото из личного архива героини
